Юзыкайн
Медвежья берлога

ГЛАВА ПЕРВАЯ 1

За день перед окошком навалил сугроб, и теперь в сумерках видно было, как дымится иссиня-серый гребень. Белый свет убывал с каждым ударом ветра. И в трубе за вьюшкой не прерывался тягучий вой. Худая изба в тихие дни не держала тепла, а сегодня ее и вовсе выдуло, и надо было топить. Но Очандр словно оцепенел от тревоги и ожидания. За день он притерпелся было к тихим стонам беременной жены, лежавшей на печи, привык и к жуткому вою в трубе... Но теперь, когда время сдвинулось к ночи, в душе Очандра тронулся лед оцепенения: ведь ни метель, ни мучения Овычи не могут продолжаться бесконечно, они чем-то должны кончиться. Чем? Как?.. Зверь в ненастье таится в норе в терпеливом ожидании, и так же бы сделал Очандр — лес научил его терпеть. Но Очандр еще не слышал страданий рожающих женщин. Поражало его и то, что, мучаясь, Овыча не просит помощи. И вот он, здоровый, сильный мужчина, должен сидеть и ждать.
«Да, печь затопить»,— вспомнил Очандр.
Дрова были уже припасены, он неловко уложил их на теплый под и поджег лучину. Сухие поленья быстро занялись ровным пламенем, и он долго, с отрадой смотрел, как горит дерево.
— Очандр,— едва слышно сказала Овыча,— Очандр... Позови тетю Начий...
Он встрепенулся, стал искать в потемках шапку... Потом, увязая в сугробах, хватая потом снежный.

И бежит Очандр в другой конец деревни, раскидывая сугробы ногами. Родительский дом тускло светит желтым окошком.
Очандр гремит кольцом, кричит:
— Эй, отец! Мама!..
Наконец скрипит дверь, слышны в сенях медленные отцовские шаги.
— Кто там? Ты, Очандр?
— Где мать? Пусть скорей идет. Овыча... Овыча рожает.
— Ну, рожает — эка невидаль,— ворчит старый Миклай, гремя щеколдой.— Я уж думал, пожар у тебя...
Очандр вламывается в сени, а навстречу ему уже мать, на одном плече шубейка, другой рукой никак не попадет в рукав.
На дворе озверело крутит ветер, рвет с головы шапку, а по темной улице катятся тугие валы снега. И Очандр опять пробивает дорогу, хватает за руку мать, чтобы та не отставала.
— Да ты иди, иди,— запыхавшись, говорит она.— Я добреду...
И Очандр, почти падая на ветер, бежит, превозмогая страх перед тем неведомым таинством, которое совершается в его доме. Он распахивает дверь и, задерживая запаленное дыхание, хочет позвать жену, как вдруг на печи, в утробе которой вовсю полыхают сухие березовые поленья, раздается резкий, пронзительный крик ребенка.
Вьюга не улеглась и утром, но теперь она уже не страшна была Очандру — он знал, что делать. А делать нужно было привычное: топить печь пожарче и заботиться о еде, — в мире опять все стало определенно и привычно. Он все порывался сходить в лавку к дяде Каврию, но Овыча удерживала его, говорила, болезненно и ласково улыбаясь:
— Надо приберечь деньги для Йывана...
— Да