услышать неизвестный звук. Когти на лапах были длинные и острые. Из пасти скверно пахло и, поскольку собачьи мятные пастилки не помогли, я вскоре стал чистить ему зубы специальной собачьей зубной щеткой с антисептиком.
Было в его натуре что-то противоречивое. Гордый и своенравный он казался в то же время одиноким и подавленным, какая-то аура беспокойства и безысходности окружала его. Во взгляде его порой читалась отчаянная тоска.
Этот представитель благородной породы бордер-колли – породы, известной своими высокими стандартами, – каким-то образом потерпел поражение, оказался неудачником. Что с ним на самом деле случилось, я, вероятно, так никогда и не узнаю. Похоже, его не любили, и как служебная собака он тоже не добился успеха. В результате его отвергли и сбросили со счетов – полная катастрофа для собаки, чьих предков на протяжении столетий приучали быть верными одному хозяину и добросовестно выполнять его приказания.
Дело не в том, что с ним физически плохо обращались, – им просто пренебрегали, и это лишало его сил. По-видимому, он чувствовал себя примерно так же, как человек, трижды на протяжении года потерявший работу, который теперь так обескуражен, что не может даже пройти собеседование. Впрочем, некоторые предметы – метлы, палки, мухобойки – вызывали в нем страх: он дрожал и забивался в какой-нибудь угол.
Нет, я не зря над всем этим думал. Во время одного из наших длительных телефонных разговоров Дин мне кое-что рассказала.
После того как ей вернули Девона, он пробыл у нее недолго и почти все это время, днем и ночью, находился в вольере вместе с другими ее собаками; в результате большинство проблем, с которыми столкнулся я, прошли для нее незамеченными. И все же на какие-то элементы его поведения она обратила внимание, поэтому так настойчиво искала нового хозяина.
Дин рассказала, как через некоторое время после продажи увидела Девона среди участников состязания служебных собак. Когда она расставалась с ним, он казался гордым и воодушевленным, а теперь был подавлен и обескуражен. Теперь он вызывал жалость.
Девон выглядел несчастным, – сказала она. – Уши у него повисли. Хвост был опущен. Почему у него опустились уши? Это немаловажный знак.
Мне следовало, по мнению Дин, как-то убедить Девона, что я люблю его и никогда не оставлю, а вместе с тем, – что еще труднее, поскольку он был дико упрям, – заставить его подчиниться моей воле, не повредив психику. От меня требовалось научить его жить в мире со всеми обитателями нашего дома в Нью-Джерси, с людьми и собаками. Такая задача была, пожалуй, мне вовсе не по плечу.
В первый вечер в нашем доме Девон развил такую бешеную энергию, что в итоге вылакал несколько бутылок воды. Он, задыхаясь, носился из комнаты в комнату, подбегал то ко мне, то к Пауле, фыркал на собак, вспрыгивал на диваны и стулья,