и возможность сосредоточиться, теперь мне этого явно не хватало. Вдобавок я чувствовал себя виноватым перед Джулиусом и Стэнли: в награду за всю свою преданность они теперь оказались вовлечены в сражение, их быт был нарушен, а в наше мирное сосуществование вошло напряжение, ранее ему несвойственное.
Реалии нашей совместной жизни подводили меня к выводу, что решение взять эту собаку было, скорее всего, ошибкой. Сам Девон в этом не виноват, поскольку не просил его брать. Он только следовал своим инстинктам, но создавалось впечатление, что я-то выполнял свою часть соглашения, а он свою – нет. Иногда казалось, мне не вынести этой драмы. Она возвращала меня в те мрачные времена, когда меня терзали страх и гнев. Я знал, что значит ощущать себя неудачником, покинутым и нелюбимым. Как ни странно, мы с Девоном были в какой-то мере родственные души. Хотя и доводили друг друга буквально до белого каления.
Если бы Девон был человеком, мы могли бы вместе попробовать вылечиться. Вне всякого сомнения, я сильно его любил.
Однако дело обстояло по-другому. Он был собакой. Я должен был заставить его признать мое главенство. Хотя сам противился такого рода взаимоотношениям всю жизнь.
Если бы нам удалось покончить с конфронтацией, мы составили бы прекрасную пару. И тогда жизнь каждого из нас выглядела бы иначе: как повесть о проявленном терпении, о залечивании ран, о том, как не отказываться друг от друга и не покидать друг друга. Иными словами – о вере и чувстве ответственности. Но для собаки – не слишком ли это большой груз?

***

Я сразу почувствовал: случилось нечто важное. Девон изменился. Прежде всего изменился внешне: жалкий вид, прижатые уши, молящие глаза. Он был побежден, как и генерал Ли, – это был его Апоматокс. Хотя боролся долго, упорно, доблестно. Теперь я должен дать ему возможность сдаться, не уронив достоинства.
Подойдя к нему, я опустился возле него на колени и перевернул его. Он подполз ближе, ткнулся мне в ноги, прижался к моей груди головой. Страх, смущение, желание сопротивляться, казалось, постепенно покидали его.
Я ему сочувствовал. Для гордой собаки, в чьих предках веками формировалось стремление к независимости, эта унизительная поза покорности – знак высочайшего доверия. Приблизив морду к моему лицу, он лизнул меня раз, другой… сто раз. Хвост его отчаянно завилял. Злость ушла. Мне стало ужасно грустно. По сути дела именно я поступился своими принципами.
«Ладно, парень. Я тебя люблю. Считай, что ты дома. Никогда тебя не оставлю. И вот тебе мое торжественное обещание: как только дела наладятся, – я погладил его, – мы найдем для тебя каких-нибудь настоящих овец, и ты будешь их пасти. Клянусь».
Поведение Девона изменилось. Будто передо мной была другая собака.
Мимо проносились легковые машины и автобусы, но он на них даже не смотрел.
Наша