парочка, вероятно, представляла собой довольно странное зрелище для народа, которого становилось на улице все больше. Некоторые водители даже притормаживали, чтобы разглядеть нас получше.
Высокий мужчина сидел на тротуаре, а на коленях у него лежала – точно ее подстрелили – большая черная с белым собака. Вокруг валялось то, что осталось от нашей битвы – совок, моя бейсболка, его поводок и строгий ошейник.
В конце концов, мы встали и побрели по тротуару, хотя в растрепанных чувствах, но достаточно прилично и чинно.
Причины таких перемен были вполне очевидны. Девон уразумел, что у него есть вожак, есть кто-то, кого он обязан слушаться. Есть и определенное место в стае. Видимо, это его успокоило. Думаю, он понял и мое обещание, которое я дал по доброй воле с твердым намерением его сдержать: теперь он мог чувствовать и мое одобрение, и мою любовь. Что бы впоследствии не случилось, сейчас у него имелся дом.
Я завоевал его уважение или, во всяком случае, добился послушания; правда, способом, совершенно мне не свойственным. Видимо, скандал помог ему освободиться то ли от старых страхов, то ли от обиды. Наши отношения перешли на новый уровень: он решился поверить мне, а я – дать волю своей любви к нему.
Впрочем, уже этим утром Девон нашел способ показать, что он вовсе не сдался. Наш конфликт принял менее бурные формы, перешел в фазу партизанской войны. По-настоящему, борьба между нами еще только начиналась. Но по крайней мере открытая война закончилась.
После того громкого скандала я мог выводить его без поводка, хотя пока еще выбирал безопасные места для прогулок. Он больше не убегал, не выскакивал на проезжую часть. Не приставал к детям, не гонялся за автобусами, не отказывался подойти, когда я его звал. Не перепрыгивал через ограду, за которой увидел собаку, не пытался раскачать штакетины в нашем заборе. Теперь ему совсем не хотелось оставлять меня.
Наоборот, он неотступно следовал за мной. Как если бы я был пастухом. А возможно, и пастухом, и братом, и товарищем. Он не спускал с меня глаз, старался не выпускать из вида. Зачастую, пока я работал в своем кабинете, Девон находился во внутреннем дворике у окна в мою комнату.
Чтобы общаться с ним, мне хватало жестов и нескольких слов, редко возникала нужда закончить фразу. Он всегда знал, идем ли мы гулять, беру ли я его с собой или оставляю дома, разрешаю ли ему побегать.
Обычно пес сидел у порога комнаты, где я в этот момент находился, следил за теми, кто входит и выходит, – охранял меня. Если я вел себя как-то необычно: кричал, ругался, спотыкался, он тут же оказывался рядом, у моих ног, готовый служить мне, оберегать и защищать меня.
Девон знал, что с ногой у меня не все в порядке, и если я оступался или падал, а это случалось нередко, то мгновенно подбегал ко мне, сочувственно лизал мою