должны, – сказала мне д-р Кинг, – не только понять, чего хочет собака, но и что для нее лучше. Сделать это можете только вы.
Я понимал, что не имею права решать судьбу Стэнли на основе сиюминутного импульса. Такое решение должно определиться всем моим жизненным опытом и теми мириадами факторов, под влиянием которых формировались мои взгляды. И для меня оно будет крайне трудным. Я обожаю эту собаку, она стала ключиком ко всему, что есть во мне радостного и веселого. Но с той самой минуты, как я покинул кабинет Бренды, мне, похоже, стало ясно, что предстоит делать.
Чего бы я хотел? Чего бы хотел Стэнли? Что для него будет лучше?
Не лучше ли для него закончить свою жизнь так же счастливо, как он ее прожил. Не превратиться в калеку из-за дисплазии, не умереть от мучительного сердечного приступа. Не страдать от невозможности отправиться на прогулку, гонять мяч, быть равноправным членом собачьего сообщества, которое обосновалось теперь у меня в доме и в жизни.
Друзья и знакомые давали мне разнообразные советы: обратиться к специалистам, решиться на операцию, испробовать нетрадиционные методы лечения или какие-то новые диеты. Один даже предложил мне подыскать для Стэнли какой-нибудь более спокойный дом, где он будет жить мирно и, возможно, проживет дольше. Сам же я мог бы время от времени его навещать.
Но сидя возле кабинета д-ра Кинг, обнимая и поглаживая Стэнли, я чувствовал, что скорее умру, чем кому-нибудь его отдам. Я должен был сделать то, что сам считал правильным, что, как мне казалось, отвечало его интересам. Я должен был выступить его адвокатом – защитником, которого мне самому всегда хотелось иметь, и которого, очевидно, никогда иметь не буду.
Было ли мое решение правильным? Этого никто не знает. Но я был твердо убежден, что поступаю так, как лучше для Стэнли. Этого он был вправе от меня ожидать.

***

Наш милый Стэнли. Каждый день начинался с того, что он залезал к нам в кровать и устраивался между мной и Паулой для долгих утренних приветствий. Всякий раз, глядя на него, я улыбался; просто не мог удержаться от улыбки. Его веселый нрав, его удивительное добродушие вносили радость в мою жизнь.
Он не был ни таким спокойным и склонным к созерцанию, как Джулиус, ни таким смышленым и ловким, как Девон. Но в нем было больше веселья, чем в любой другой из известных мне собак. Мне доставляло наслаждение следить за тем, с какой страстью он гоняет по лугу мяч или кидается за ним в воду. Это дело – а он относился к нему очень серьезно – приносило ему невероятное удовольствие.
Мой дорогой Лабрадор, без пяти минут покоритель океана… И вот теперь его благородное сердце – главное его достоинство – внезапно ему изменило. Это казалось ужасно несправедливым.
В третий раз мы посетили ветклинику теплым летним днем. Плохие новости, которые, увы, опять