Гомер был удивительно милым и ласковым, мог обнюхать и лизнуть совершенно незнакомого человека. В свои шесть месяцев он был еще невелик, мог с комфортом устроиться у меня на руках. Девон с его странным нравом, конечно, получал от встречавшихся ему людей гораздо меньше похвал и ласки. Вероятно, он опасался, что привязанность и внимание, доставшиеся ему с таким трудом, опять могут быть утрачены. И был готов бороться за них.
Не имело смысла бить Девона или кричать на него, – это только пугало Гомера; если он чувствовал, что у нас с Девоном назревает ссора, то убегал, а увидев, что Девона обидели, бросался к нему, пытаясь лизнуть и успокоить. Гомер был решительно против всякого насилия. Теперь, если я собирался заняться с ним дрессировкой или пытался его причесать, он прятался. И как в такой ситуации мне следовало поступать? Если я сдамся, Девон перестанет обращать внимание на все мои команды; конечно, его бы это устроило. Если же я буду настаивать на послушании, то рискую нанести щенку психологическую травму.
Я испробовал новую тактику: если Девон налетал на Гомера или хотя бы с угрозой на него смотрел, то отправлялся во двор. Оттуда он не мог видеть, чем мы занимаемся в его отсутствие. Иногда это срабатывало. А Гомер был хорошим учеником.
Потом я решил брать Девона с собой, когда шел дрессировать Гомера, чтобы старший показывал младшему, как нужно выполнять команды. Держа строгий ошейник в правой руке, я протягивал левую, как при команде «жди!», а если Девон хоть чуть-чуть подавался к Гомеру, швырял ошейник на землю перед самым его носом. Сперва это до смерти пугало Гомера, но он был умен и через пару недель понял, что я сержусь не на него, а на Девона, что он получает лакомства, а тот – нет; что я сумею его защитить.
Теперь он держался свободнее, не так пугался собаки, занимающей в иерархии номер два (номером один оставался, конечно, я). Но был осторожен и не переступал через ту невидимую границу, которую Девон начертил вокруг меня. Я видел, как день за днем тает его прежний страх. Он подбегал на мой зов, виляя хвостом, веселый и счастливый, но никогда не оставался рядом надолго. В округе у него нашлись друзья. Просто маленький мистер Добросердечие был почти такой же, как Джулиус. В нашей компании установилось своего рода перемирие, не без некоторого напряжения и необходимости соблюдать осторожность, но без явной враждебности – она постепенно исчезала.

***

С приближением зимы стало особенно заметно, как Джулиус все больше и больше теряет силы. На наших прогулках он так сильно отставал, что мне приходилось выгуливать его отдельно. Он потерял интерес к обнюхиванию встречающихся на пути предметов. И с каждым днем становился все более скучным, стремился быть со мной, но не хотел уходить из дома. Даже для такой спокойной, скорее ленивой собаки это