было необычно. С ним что-то случилось.
В декабре, терзаемый дурными предчувствиями, я повез его к ветеринару. И услышал от д-ра Кинг еще один страшный диагноз – рак толстого кишечника. И опять мне предстоял страшный выбор. Или недопустимое посягательство на чужую жизнь, или лечение (операция либо химиотерапия), сомнительное в смысле эффективности. А свелось все опять к тому же решению. Тот же кафельный пол, те же прощальные объятия. Джулиус лизал руки д-ру Кинг и ее помощнице, когда ему делали инъекцию.
«Глупый! – сказал я, дрожа, гладя его большую голову, лежавшую у меня на коленях. – Перестань. Ты что, не понимаешь? Ведь они убивают тебя».
Продолжая ласкать Джулиуса, стараясь сохранить самообладание, чтобы не испугать его, я тихонько сказал: если существует такое место, как рай, то он там, конечно, сделал зарубку.
Для него найдется горная вершина, с которой он станет глядеть на луг. Увидит много всяких цветов. И сможет наслаждаться их ароматом, даже не вставая с места. Будет светить солнце. Груда жевательных косточек, сдобренных арахисовым маслом, обнаружится совсем рядом, и запас их никогда не иссякнет.
Внизу на лугу время от времени станут появляться лисы, кролики, олени или еноты, но – для рая Джулиуса это особенно важно – его будет отделять от них река, значит, ему не понадобится гоняться за ними. Он сможет спокойно наблюдать жизнь и размышлять над ее тайнами.
Я пообещал, что он встретит там и Стэнли. Теперь они соединятся навеки, а у Стэнли будет там неисчерпаемый запас всяких палок и веток, чтобы прятать их в разных секретных местах.
В отношении себя – скажу честно – у меня уверенности нет. Я не такой щедрый и любящий, как мои лабрадоры. Как Джулиус. Уж он-то точно обретет покой. И вот, пока я, запинаясь, все это бормотал, мой белый Джулиус тихо ускользнул от нас.
Позже Эмма, моя дочь, позвонила домой и спросила, как я себя чувствую. «У меня как будто кусок из сердца вырвали, боюсь, эта рана никогда не закроется». В самое разное время я начинал вдруг задыхаться от невыплаканных слез – за компьютером, в машине, по утрам, когда я глядел в угол на собачью кровать, в которой больше не было Джулиуса.
Меня спрашивали, знал ли я или хотя бы подозревал, что кто-то из лабрадоров болен, когда решился взять Девона и Гомера. Трудно ответить на этот вопрос однозначно. Всякому человеку, которому уже за пятьдесят, если только он обращает внимание на окружающих, присуще обостренное чувство смертности всего живого. А лабрадоры недолговечны. Вне всяких сомнений, я следил за моими собаками, пусть даже безотчетно. Я чувствовал, что они обе как-то изменились, стали слабее. Возможно, именно это обстоятельство подсознательно побудило меня взять сначала Девона, а потом Гомера.
Но мысль, что кто-то из лабрадоров умрет скоро, не приходила мне в голову. Я думал,