что в моих силах, Терри. Введу ей лекарство, а вы должны прочищать сосок как можно чаще, но ведь вы не хуже меня знаете, какая это трудная болезнь.
– Да уж знаю! – Он уныло следил, как я впрыскивал в шею коровы антитоксин (даже теперь мы все еще применяем его при летних маститах, потому что, к сожалению, ни один из современных антибиотиков не оказывает на них значительного действия). – Она потеряет четверть вымени, верно? А то и сдохнет?
– Ну не думаю, чтобы она сдохла, – нарочито бодрым тоном сказал я. – А если одну долю и придется удалить, она все наверстает с тремя оставшимися.
Но меня терзало мучительное чувство беспомощности – как всегда в тех случаях, когда речь шла о чем-то важном, а я был бессилен помочь. Ведь я знал, какой это удар для Терри – корова с тремя сосками теряет значительную часть своей рыночной цены, а на лучший исход и рассчитывать не приходилось. Если же корова сдохнет… Я отогнал от себя эту мысль.
– Послушайте, может, вы мне хоть посоветуете что-нибудь? Или дело совсем уж пропащее? – Худые щеки Терри были землисто-бледными, и, взглянув на его щуплую фигуру, я в который раз подумал, что он недостаточно крепок для своего тяжелого труда.
– Я ничего обещать не могу, – сказал я. – Но легче идут на поправку те коровы, которым чаще прочищают соски. Потратьте на это вечер – каждые полчаса, если сумеете выкроить время. Если эту дрянь в соске удалять, едва она образуется, большого вреда от нее быть не должно. Вымя обмывайте теплой водой и хорошенько массируйте.
– А чем его смазывать?
– Да чем угодно! Главное – разминать ткани, так чтобы побольше убрать этой дряни. Можно, например, вазелином.
– У меня есть чашка гусиного жира.
– Вот и прекрасно!
Я подумал, что чашка гусиного жира обязательно найдется на любой ферме – универсальная мазь и лечебное средство и для людей, и для скотины.
Оттого что для него нашлось занятие, Терри немножко ожил. Он принес старое ведро, устроился поудобнее на доильном табурете и прислонился к корове. Вдруг он поглядел на меня через плечо с каким-то вызовом.
– Ну ладно, – сказал он, – сейчас и начну.
На другой день меня рано утром вызвали к корове с послеродовым парезом, и по дороге домой я решил заглянуть к Уотсонам. Было часов около восьми, и, войдя в маленький хлев с двумя стойлами, я увидел, что Терри уже сидит там в той же позе, в какой я оставил его накануне. Прижавшись щекой, к коровьему боку, он с закрытыми глазами оттягивал больной сосок. Когда я заговорил, он вздрогнул, словно внезапно проснулся.
– Доброе утро! Вы, значит, опять за нее взялись?
Корова тоже оглянулась на мой голос, и я даже ахнул от неожиданности – настолько лучше она выглядела, чем вчера вечером. Остекленелость исчезла из ее глаз, и она посмотрела на меня с небрежным интересом, характерным для всех ее сородичей, когда