йоркширских холмов постоянно приглашали меня перекусить, чем бог послал, - иногда и отобедать, но днем дело обычно ограничивалось кружкой чаю с лепешкой или куском яблочного пирога, отличающегося необыкновенно толстой коркой, но вот миссис Далби всегда подавала мне чай на особом подносе. И стоял он на особом столике в стороне от большого кухонного стола - чистая салфетка, парадная фарфоровая чашка с блюдцем и тарелочки с нарезанными масляными лепешками, глазированными коржиками, ячменными хлебцами и сухариками.
- Садитесь, пожалуйста, мистер Хэрриот, - произнесла она с обычной своей чинностью. - Не слишком ли крепко заварен чай?
Говорила она, как выразились бы фермеры, «очень правильно», однако это отвечало самой сути ее личности, воплощавшей, мне казалось, твердую решимость все делать, как полагается.
- По-моему, в самый раз, миссис Далби! - Я сел, с неловкостью ощущая себя выставленным напоказ посреди кухни. Билли тихо улыбался из глубины старого кресла у огня, а его жена стояла рядом со мной.
Она никогда не садилась вместе с нами, но стояла выпрямившись, сложив руки перед собой, наклонив голову и церемонно предупреждая каждое мое желание: «Позвольте налить вам еще, мистер Хэрриот» или «Не отведаете ли корзиночку с заварным кремом?»
Назвать ее миловидной было бы нельзя: маленькое лицо с загрубелой обветренной кожей, небольшие темные глазки, но оно дышало добротой и спокойным достоинством. И, как я уже упоминал, в ней чувствовалась сила.
Билли умер весной, и все ждали, что миссис Далби поторопится продать ферму, но она продолжала вести хозяйство. Помогал ей дюжий работник по имени Чарли, которого Билли нанимал в разгар страды, но теперь он оставался на ферме каждый день. Летом я несколько раз побывал там по довольно пустячным поводам и убеждался, что миссис Далби более или менее управляется со всеми делами. Только выглядела она измученной, потому что теперь не только занималась домом и детьми, но работала и в поле, и на скотном дворе. Однако она не сдавалась.
Наступила уже вторая половина сентября, когда она попросила меня заехать посмотреть полувзрослых телят - месяцев около девяти, - которые что-то кашляют.
- В мае, когда они начали пастись, все были здоровы, как на подбор, - говорила она, пока мы шли по траве к калитке в углу. - Но за последние полмесяца что-то с ними случилось: они вдруг стали совсем плохи.
Я открыл калитку, мы вышли на луг, и с каждым шагом, приближавшим меня к телятам, моя тревога стремительно росла. Даже издали было заметно, что им очень скверно. Они не двигались, не щипали траву, как им полагалось бы, а застыли в странной неподвижности. Их было около тридцати, и многие стояли, вытянув шеи, точно стараясь заглотнуть побольше воздуха. Порыв мягкого, еще почти летнего ветерка донес до нас отрывистые звуки лающего