да без толку, а тут улеглись рядком и сосут, стараются. Смотреть приятно.
– Вот и чудесно! – сказал я. – Только победу праздновать рано. Конечно, очень хорошо, что они все-таки напились материнского молока, но оно почти наверное перестанет идти к утру, а то и нынче вечером. Придется вам тогда снова ее пощекотать.
– Будь оно неладно! – Радость в голосе Берта заметно поугасла. – А я уж думал, конец делу.
Бедняге пришлось проделать эту непривычную процедуру несколько раз. Собственно говоря, молоко у Полли так нормально и не пошло, но поросята все-таки получали необходимую пищу, пока не перешли на искусственное кормление. Ни один не погиб.
Снежные заносы 1947 года оказались прологом к великолепному лету, однако в конце апреля верхние склоны все еще были исчирканы белыми полосами вдоль стенок, выступавших над зеленеющим дерном, словно ребра гигантского зверя. Дороги, впрочем, освободились полностью, и когда Берт вызвал меня к заболевшей телке, я добрался до фермы без всяких приключений.
Едва я кончил возиться с телкой, как Тесс потащила меня посмотреть на свою обожаемую Полли с семейством.
– Лапусики, правда? – спросила она, пока мы стояли у загородки, любуясь дюжиной толстеньких поросят, которые весело играли возле мамаши.
– Правда, Тесс, – ответил я. – И ты, оказывается, свинарка хоть куда. Но, пожалуй, тебе надо сказать большое спасибо своему папе, что у тебя сразу все так хорошо получилось. Он потрудился на славу.
Берт усмехнулся довольно криво, и лицо у него болезненно сморщилось.
– Так-то так. И оно того стоило. Но чтоб я еще когда-нибудь… да ни за какие коврижки!

17

– Хелен, тебе нехорошо?
Я с тревогой взглянул на жену, которой словно бы никак не удавалось принять удобную позу. Мы с ней сидели на довольно дорогих местах в бротонском кинотеатре «Ла Скала», и во мне нарастало убеждение, что занесло нас сюда совершенно напрасно.
Свои сомнения я высказал еще утром.
– Конечно, Хелен, это наш день отдыха, но не думаешь ли ты, что будет благоразумнее далеко от дома не уезжать: как-никак твое время подошло.
– Нет, не думаю! – Хелен даже засмеялась при мысли, что мы вдруг откажемся от поездки в кино. И я ее понимал. Эти вечера давали нам необходимую передышку в нашей хлопотной жизни. Я спасался в кино от телефона, грязи, резиновых сапог, и Хелен тоже вырывалась из своего беличьего колеса – какое, например, блаженство съесть обед, который тебе подают и который приготовила не ты, а кто-то другой.
– Нет, но все-таки, не отступал я. – А вдруг возьмет, да и начнется? И нечего смеяться! Неужто ты хочешь, чтобы наш второй ребенок родился в магазине Смита или в машине на заднем сиденье?
Я вообще очень тревожился. Конечно, не как в те дни, когда вот-вот должен был родиться Джимми. Тогда я готовился стать военным летчиком и впал в совершенную