в русской школе? – спросил я у своего нового знакомого.
Посмеивающиеся глаза за толстыми стеклами обрели задумчивое выражение. Затем он кивнул.
– Почему бы и нет? Зайдите в любую школу и попросите разрешения. Кстати, моя жена – учительница. Если вы заглянете в школу номер два, то можете обратиться прямо к ней. Ее фамилия – Журская.
Мне не терпелось сойти на берег, но я вновь не мог найти спутника. В конце концов мне осталось только воззвать к капитану, Он, по-моему, чуть было не вышвырнул меня за борт. Тем не менее, явно не выспавшись после нашей бурной вылазки накануне, устав, от долгих переговоров с портовыми чиновниками, он по доброте душевной не сумел отказать.
– Ну, разумеется, мистер Хэрриот. – вздохнул он, надел фуражку на серебрящиеся волосы и облачился в щеголеватый темно-синий плащ. Я про себя подумал, что выглядит он великолепно.
И вот снова вниз по трапу мимо неулыбчивых солдат и вдоль железнодорожных рельсов – к воротам. Однако мне отчаянно хотелось проникнуть в тайну четвероногого людоеда, и, когда мы поравнялись с роковым вагоном, я дернул капитана за рукав.
– Одну секунду! – просительно сказал я, – Вот только загляну туда…
На миг невозмутимое достоинство ему изменило, глаза у него испуганно расширились.
– Что вы, мистер Хэрриот! Зачем?
– Ничего… – Я бодро улыбнулся. – Только погляжу и все.
Очень-очень осторожно я зашел за вагон, но собаку не увидел. Только пустую конуру. А затем обнаружил, что примерно через каждые пятьдесят ярдов вдоль забора, расставлены конуры и перед каждой с проволоки, натянутой по всей его длине, свисает цепь с расстегнутым ошейником.
Когда я благополучно вернулся к капитану, к видимому его облегчению, то узрел, что вдали навстречу нам какие-то люди ведут на поводках десятка полтора собак. Мы разминулись с ними почти у самых ворот. Могучие поджарые псы трусили, равнодушно глядя прямо перед собой. Они походили на немецких овчарок, только были несколько крупнее и, бесспорно, казались на редкость свирепыми.
Я оглянулся на часовых у причалов, на сторожевые вышки, еще раз посмотрел на собак и окончательно решил, что после наступления темноты тут лучше ходить путями праведными.
Повсюду вокруг вопили громкоговорители. Так продолжалось все время, пока мы стояли в Клайпеде, – и не музыка, а только слова и слова. С утра до вечера. Не знаю, была ли это политическая пропаганда или рассказы о советских достижениях, но гремели они, не затихая, и я от них порядком устал.
Но вот мы вновь вышли на городскую улицу и направились к центру. Окраинные улочки не были вымощены, и вдоль домов вились тропки. Повсюду – большие мутные лужи, а на пешеходной части через довольно правильные промежутки попадались наполненные водой ямы с кучей земли по краям.
Кое-где особняком стояли старинные домики, явно требовавшие ремонта